Монастырь 

           1 9 6 7 - 2 0 0 6

В Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь отец Иоанн приехал 5 марта 1967 года, в день памяти преподобномученика Корнилия, вдвоем со своим академическим другом, епископом Питиримом (Нечаевым). От станции до монастыря друзья шли пешком. Монастырь встретил их праздничным звоном «во вся тяжкая». Начиналась Божественная Литургия. Помолившись за службой, батюшка остался у раки святого игумена монастыря. Он приклонил в молитве главу к его мощам, испрашивая благословение на жительство в монастыре.

С радостным, легким настроем пошел он затем к наместнику архимандриту Алипию [1], ощущая в чувстве сердца, что благословение преподобномученика Корнилия уже получено. С самым теплым участием и братской любовью встретил наместник отца Иоанна и, не откладывая, тут же повел его в братский корпус. Они поднялись на второй этаж. Послушник открыл запертую на ключ дверь, и наместник ввел батюшку в небольшую узенькую комнату с одним окном. Переступив порог келии, батюшка замер. Он бывал в этой комнате раньше, когда еще вопрос об уходе в монастырь для него не стоял. Как-то в легком сне-полудреме он увидел себя в узкой комнате с одним окном, а под потолком реял необыкновенной красоты ангел. Воздушная белая вуаль прикрывала его грудь и слегка колыхалась от движения крыльев. И отец Иоанн услышал определение о себе. С ласковой улыбкой ангел произнес: «Всю жизнь будешь мотаться». Отец Иоанн очнулся. Видение взволновало его, сердце свидетельствовало о божественном происхождении виденного. И вот теперь именно эта комната и оказалась его келией, напоминая об определенном свыше предлежащем пути: «Всю жизнь будешь мотаться».

Нет, отец Иоанн никогда не предавался мечтаниям в отношении монашеской жизни. Он, еще будучи в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, любя преподобного Сергия и подвиг жизни этого святого, выписал для себя слова его завещания: «Уготовайте душу свою не на покой и беспечалие, но на многие скорби и лишения». Они-то, скорби и лишения, были отцу Иоанну знакомы, с детства он видел их воплощение в жизни, сам вкусил их горечь и в них обрел сладость божественных утешений. Но вот слово «мотаться», да еще на монашеском пути, мало что говорило ему в тот час.

За годы священнослужения отец Иоанн достаточно глубоко познакомился с писаниями святых отцов. У него собралось множество святоотеческих книг, которые существенно пополнили монастырскую библиотеку. Духовные чада, зная о любви отца Иоанна к книгам, находили для него редчайшие для того времени дореволюционные издания. По ним изучал батюшка грамоту монашеской жизни, но и в них не находилось объяснения слову «мотаться».

Отец наместник вывел отца Иоанна из задумчивости, благословил нового насельника и, уходя, произнес на прощание: «Вот из этой келии тебя и выносить будут».

Дольше предаваться думам отцу Иоанну было некогда, предстояло обустраивать келию. Работа по наведению порядка много времени не заняла. Он взял себе в келию то, что когда-то называлось мебелью, но за ветхостью и ненадобностью было выкинуто в сарай. Обгорелый книжный шкаф притулился около печки. Три колченогих этажерки, диванчик, лечь на который во весь рост не представлялось возможным, узенькая железная кровать с панцирной сеткой, на которую тут же был водружен деревянный щит, и одностворчатый одежный шкаф, видавший на своем веку не одного хозяина. Старый кухонный стол со снятыми дверками занял центральное место у окна. Но этот убогий вид сохранялся недолго. Вскоре келия преобразилась: убожество сокрылось под сияющим белизной облачением.

Заняли свои места иконы. На этажерках встали рукописные тетради, скопившие в себе ответы на насущные вопросы по богослужебной практике и духовничеству. На стенах разместились фотографии дорогих, проведших его по жизни, людей.

В келии стало светло и празднично. Такой она сохранялась до последних дней жизни отца Иоанна.

Иконы были самые разные и по стилю, и по времени написания, и по мастерству. Но всех их объединяло одно: каждая икона имела свою личную предысторию и пришла к батюшке не его произволением, но водимая невидимой рукой Промысла Божия.

Большая центральная икона Спаситель с Чашей была написана в живописной манере старой больной монахиней. Из ее уже холодеющих рук получил отец Иоанн эту икону на молитвенную память.

Две боковые иконы: Моление на камне преподобного Серафима Саровского и Матерь Божия «Умиление», письма сестер Серафимо-Дивеевского монастыря, укрылись под кров батюшкиного дома от гонителей. Иконы жили в ожидании, когда можно будет вернуться в родную обитель. И, слава Богу, дождались этого светлого дня. Батюшка проводил святыни во вновь открывшийся монастырь.

Древняя икона святого апостола Иоанна Богослова – благословение духовного отца, архимандрита Серафима (Роман-цова), при постриге.

Семейная домашняя икона Матерь Божия «Знамение» – благословение мамы, была особенно дорога батюшке. С ней были связаны тяжелые, но впечатляющие события детства.

Трудности жизни поставили маму, Елисавету Иларионовну, перед необходимостью продать скупщикам кое-какие вещи. В дом пришли торговые люди, но ничего, кроме иконы «Знамение» Матери Божией, не привлекло их внимания. Ваня видел, как заволновалась мамочка, прижимая икону к груди. Проплакав всю ночь, мама в смятении помыслов заснула только под утро. И увидела в легком сновидении свой маленький домик и над ним Матерь Божию, покидающую его. Мама проснулась с твердым решением икону не отдавать. И сколько ни ходили покупатели, мама оставалась непреклонной. А Матерь Божия Сама помогла семье прожить этот бедственный период. Позднее этой же иконой мама благословила Ваню, вступавшего в самостоятельную жизнь. А впоследствии батюшка, навсегда запечатлевший в своем сознании материнское благословение, скажет: «И трепетная материнская рука осеняет крестным знамением повзрослевшее чадо, благословляя на выбор жизненного пути, и дрожащий от волнения материнский голос с чувством произносит: “Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа”, освящая неведомые пути предлежащей ему жизни».

Так отец Иоанн мог рассказывать о каждом образе и даже о бумажных иконках, если его спрашивали. Они все пришли в его жизнь через чьи-то дорогие ему руки.

Первым монашеским послушанием отца Иоанна стало несение череды седмичного священника. И очень, очень скоро смысл слова «мотаться» раскрылся самой жизнью. Частые поездки по сельским приходам стали уделом батюшки. А в его келии в постоянное напоминание о том, что Богом определено ему такое житие, появился под потолком слепок ангела. И всякий раз, когда, уставший, он падал в изнеможении, в сознании ободряюще звучали вещие слова: «Всю жизнь будешь мотаться».

Так свыше определился монашеский путь отца Иоанна Крестьянкина и монашеское его делание.

За порогом монастыря он оставил ту активную внешнюю деятельность, которая поглощала много сил и времени в миру. Теперь он надеялся устремиться к главному: к Богу, к молитве. Но так хотел человек, а монаху Бог определил путь, в котором для своих желаний и хотений оставалось сил и времени еще меньше, чем на приходе. Год отец Иоанн жил сокровенно от многих своих духовных чад. Он не отвечал даже на письма собратьев по служению, пока однажды к нему не пришел отец наместник, держа в руках конверт. В письме давний друг отца Иоанна, отец Виктор Шиповальников, спрашивал отца Алипия: «Куда вы девали нашего Ванечку?»

По благословению отца наместника письменное общение было восстановлено. Тогда отец Иоанн не подозревал, что настанет время, когда ему придется получать поток писем, и оставить их без ответов ему не позволит его пастырская совесть. И чем больше он будет отвечать, тем обширнее потечет этот поток.

Уроки внутреннего монашеского делания, полученные отцом Иоанном еще в Глинской пустыни, позволили ему органично войти в строй жизни Псково-Печерского монастыря. Да и сам монастырь – удел Матери Божией – с его святыми пещерами, братия, с их сердечной простотой, искренним смирением и живой верой в Промысл Божий, открыли новому насельнику иной мир, мир иноческой жизни. Он нашел здесь то, о чем тосковала и болезновала душа в годы странничества в миру. Тишина пещер ощутимо воспринималась единым вздохом молитвы насельников обители с XV века и доныне. Всё и все здесь свидетельствовали о жизни Духа.

О своем монашеском бытии батюшка говорил еще меньше, чем о всей прошлой жизни. Да и что было говорить? С пяти часов утра на ногах, как и все. И всё в его жизни, как у всех насельников. И это было действительно так. Сокровенное же стало недоступно человеческому вниманию и любопытству. Только Господь и духовник внимали его внутреннему деланию. О нем можно только догадываться по плодам, вызревавшим в тех, кто прибегал к его духовному руководству. Завеса сокровенной жизни вдруг в беседе пред кем-то приоткрывалась, но ровно настолько, чтобы почерпнуть оттуда необходимый жизненный урок, который увозил с собой собеседник батюшки. И опять все было, как у всех, и он был, как все.

Очень недолго пришлось отцу Иоанну побыть в молитвенном уединении. Прошло немногим более года, и потянулись в монастырь паломники с тех приходов, где он когда-то служил. Не остались безучастны к нему и печеряне. А пришло такое время, когда поехали в монастырь паломники и со всего света. Батюшка пошучивал: «Недаром мы на Международной улице живем, вот и мы, насельники, стали международными».

Сразу по окончании Литургии начинался прием. В алтаре решались вопросы с приезжим духовенством, на клиросе ждали своей череды присные, приехавшие с батюшками, в храме ожидали местные прихожане и приезжие паломники. Батюшка выходил из храма в окружении множества людей, когда время подходило к обеду. Но и на улице подбегали запоздалые вопрошатели и любопытные, чье внимание привлекала собравшаяся толпа. И любопытные, полюбопытствовав, обретали в центре толпы сначала внимательного слушателя, а в будущем и духовного отца.

Прикоснувшись однажды к феномену Божественной любви, явленному в отце Иоанне, люди возвращались к нему, чтобы опять и опять почувствовать близость Божию, открывшуюся им в общении с батюшкой.

Очень скоро за отцом Иоанном закрепилась меткая характеристика «скорый поезд со всеми остановками». Ходил он очень своеобразно, не ходил, а скользил, как светлый луч, неуловимо, плавно и быстро. Если он был ограничен во времени каким-то послушанием и пробегал мимо протянутых к нему за благословением рук, то тогда пастырская совесть его не была спокойна. И, пробежав, он частенько так же быстро возвращался и скороговоркой спрашивал: «Ну, что у тебя там?» А поскольку ждать объяснений, с чем подошел человек, было некогда, батюшка начинал сразу отвечать на незаданный ему вопрос. В эти минуты он, сам того не желая, выдавал свое сакраментальное ведение о человеке и его жизни.

Добравшись до своей келии только со звоном колокола к обеду, он буквально сбрасывал клобук и мантию и убегал. После обеда путь от трапезной до келии длился не менее часа, и опять в толпе. А в келии его уже ждали посетители, на вечер же назначался прием отъезжающих в этот день. И так еже-дневно. Не день, не месяц, а из года в год, пока Господь давал силы. В своей феноменальной памяти батюшка долго-долго хранил имена тех, кто к нему обращался, и обо всех молился.

Молился ночью, а сколько спал – об этом умалчивал. Он умалчивал о себе, но советы в отношении продолжительности ночного отдыха были определенными. Монашествующим батюшка рекомендовал придерживаться правила преподобного Серафима Саровского – спать семь часов: три часа до полуночи с девяти до двенадцати и один час после полуночи (часы до полуночи идут за два часа). У самого же у него частенько прием посетителей продолжался далеко за полночь.

Утром, если не было праздника, после братского молебна батюшка вставал к жертвеннику, и, по его свидетельству, толпы людей, старые и молодые, юные и младенцы, тесня друг друга, проходили перед ним. Шли семьями, соединяясь в большие группы по городам и весям, шли и те, кто только вчера попросил его молитвенной помощи в своих скорбях, и те, с кем не прерывалось общение многие годы. Батюшке не нужны были записки, он воочию видел тех, о ком воссылал свои моления и прошения Богу, вынимал и вынимал частички о всех. Он поспешал, как и проходящие перед ним, чтобы всех помянуть до Херувимской песни, омыть их грехи в Чаше Жизни и тем помочь, облегчить тяготы и скорби.

Позднее, когда силы стали убывать, батюшка свидетельствовал: «Вот я на службы теперь хожу редко, больше дома молюсь, но и в этом много ценного, никто не отвлекает меня от молитвы посторонними разговорами. Ну а как поминать начну, тут уж вся келия наполняется людьми: и живущими, и отшедшими, и все живы, и все толпятся и спешат, напоминая о себе и своих родных».

Люди, чувствуя реальную помощь Божию по молитвам отца Иоанна, оставались около него навсегда, получая уроки о жизни в Боге и о Божьей любви, которая обильно изливалась на них через батюшку.

Первые восемь лет пребывания в монастыре, при наместнике отце Алипии, батюшка определял такими словами: «Страх Божий и любовь к Богу были путеводителями насельников в  жизни». Давлению извне, которое осуществляла богоборческая власть, противостояла братия монастыря вместе со своим наместником. Собранные в обитель по зову Божию, все они прошли сквозь тяжкие жизненные испытания кто войной, кто заточением и изгнанием, а некоторые в буквальном смысле скитались по горам и ущельям земли*. И все они, подобно древним отцам, мужеством веры побеждали неверие и творили правду, с терпением проходили предлежащее им поприще, взирая на начальника и совершителя веры Иисуса**. Многие из насельников зримо являли плоды праведности. Схиархимандрит Пимен [2], архимандрит Иероним[3], архимандрит Серафим [4], иеродиакон Анатолий [5] светили миру своей верой, терпением и кротостью. Наместник архимандрит Алипий, по определению святого старца Симеона, «глазастый, зубастый и когтястый», стоял на страже монастыря и монашеской жизни. Молитвами братии, мужеством и неустрашимостью отца наместника монастырь выстоял в лютую годину новых гонений, в начале 1960-х. Господь связал занесенную над монастырем карающую руку безбожников.

Уполномоченный по делам религий не мог войти в монастырь, не прочитав уставной молитвы: вратарник, старец монах Аввакум[6], был непреклонен. А отец Алипий, пряча улыбку в усы, оправдывался перед рассерженным начальством: «Ну, что я с этими дураками сделаю?» Он любил этих старых, умудренных свыше монахов, и сам следовал их мудрой простоте, обезоруживающей гордыню.

Отец Иоанн благоговел перед братией монастыря и видел в них уже здесь, на земле, небесных жителей. Часто в беседах с посетителями приводил назидательные примеры из их жизни, показывая, как здесь сейчас зримо совершается подвиг спасения, и ничто не мешает людям жить в Боге.

Вскоре после прихода в обитель отец Иоанн серьезно заболел, силы покинули его, он пожелтел и таял на глазах. Его пособоровали и причащали ежедневно, но улучшения не наступало. Монастырь молился о болящем. В один из самых критических дней навестить батюшку пришел отец наместник. Ударив посохом по полу и пристально вглядываясь в больного, он произнес: «Ты что, отец Иоанн, умирать собрался? Нет, дорогой, ты нам еще нужен. Нет, нет, не умрешь. Поживешь, потрудишься».

А вечером батюшка уловил за дверью келии какое-то движение. В дверь легонько постучали, и он, собрав все силы, ответил: «Войдите». Прошло некоторое время, пока искали ключ, пока неумело орудовали им в замочной скважине. Наконец открылась дверь, и батюшка увидел большой образ Царицы Небесной, входящий в его келию. Это была икона «Взыскание погибших». Батюшка был потрясен. Больше он ничего и никого не видел от избытка переполнивших его чувств.

Позднее отцу Иоанну объяснили, что икону привезли ему в дар из Касимова. Она из разоренного женского монастыря была спрятана в домике монахини, которая ежедневно прочитывала перед ней акафист. Умирая, монахиня завещала икону Матери Божией «Взыскание погибших» [7] отцу Иоанну.

Всё вместе – посещение Царицы Небесной и со властью сказанное слово отца наместника – возымело действие. Больной начал поправляться и скоро был уже в строю.

А икона Матери Божией «Взыскание погибших» ознаменовала свой приход в монастырь еще одним чудом.

Под праздник в честь этого образа, 17 февраля, в Сретенском храме была торжественная служба. Икона Матери Божией стояла в центре храма. Служба завершалась, уже читали Первый час, когда из-под пола в храм начали врываться клубы дыма. Внизу, под Сретенским храмом, хранились бочки с краской, и тлевшие промасленные тряпки воспламенились. Случись это даже на полчаса позднее, когда все ушли бы из храма, пожар был бы неминуем. Так Матерь Божия спасла обитель от беды.

Жизнь шла заведенным в монастыре порядком, время отсчитывало седмицы. После недели служб начиналась неделя исповеди, потом молебнов, потом панихид. Общение с кающимися на исповеди органично переходило к молебнам – к общению со святыми и испрашиванию их предстательства за живых. Потом, что полюбилось особенно, молились в пещерах об усопших. И Божия благодать стирала здесь грань земной и небесной жизни. Молящиеся буквально бегали за порхающим с кадилом по пещерам батюшкой, и каждый ощущал рядом с собой своих родных и близких, отшедших в вечность.

Каждое свое служение отец Иоанн непременно предварял беседой, касаясь в ней и дневного Евангелия, и апостольского послания. Но самое главное и удивительное в этих кратких беседах было то, что в них батюшка отвечал на вопросы, которые таились в душах стоящих перед ним людей.

В 1970 году серьезно заболел братский духовник монастыря Божий старец архимандрит Афиноген [8], ему шел восемьдесят девятый год. Отец наместник решил облегчить его подвиг и назначить духовником отца Иоанна. Но тут случилось непредвиденное, обычно послушный батюшка решительно и категорично отказался принять на себя это послушание. Отец Алипий пытался его уговаривать, но «нашла коса на камень». Не мог отец Иоанн при живом и таком опытном духовнике заступить на его место. И тогда отец наместник прибег к наказанию ослушника. Он лишил отца Иоанна всех послушаний вообще, заявив: «Отца Иоанна ничем не нагружать, пусть только в трапезную ходит».

И потекли дни душевного томления, оказалось очень тяжело выйти из колеи общей монастырской жизни, чувствовать свою отчужденность от общего дела. А народ все ехал и ехал и искал встреч со своим духовником-наставником. Потихоньку батюшка стал выходить к приезжим. И не раз из окна дома наместника раздавался зычный голос отца Алипия: «А куда это Иван пошел?» Но постепенно интонации голоса менялись, извещая о прощении провинившегося. Отец Афиноген тем временем поправился и вернулся к своим духовническим обязанностям. Только почаще стал он благословлять отца Иоанна провести братскую исповедь, и тот с любовью шел исполнить благословение отца Афиногена, который до конца своих дней оставался братским духовником. А отец Иоанн продолжал нести свое основное послушание седьмичного иеромонаха.

В 1970 году, на праздник Святой Пасхи, отца Иоанна возвели в сан игумена. Батюшка, искренне смущенный своим недостоинством, говорил: «Нет, нет, не истолкла меня еще жизнь, чтобы мне достойно золотой крест на персях носить». А в 1973-м, на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, надели на него митру, возведя в сан архимандрита. Прочитали над главой его молитву, а у него одна дума: «Господи, что я с этим делать буду?» Совсем дух его оробел, как он объяснял: «Дали-то не по заслугам, а выходить кому-то надо, вот и нужен я стал как архимандрит. И надели на меня митру, как на болванку, а ведь положено только через  сорок лет, и то по особым заслугам».

Он возвращался памятью сердца в детство и видел единственную на весь город митру на главе почтенного орловского протоиерея, отца Владимира Сахарова. И склонял 65-летний архимандрит Иоанн свою главу, отягченную думами о «терновом венце» – о митре, ведь она только это и значила для него, только в этом и был, и есть ее смысл. И горько сетовал он, видя современное, совсем иное отношение к награде: «Раньше и на камилавочку с почтением смотрели, а теперь скуфья-то вроде шапки». И как искренне радовался батюшка наградам собратий, также искренне сетовал о своем недостоинстве.

С самого начала пребывания отца Иоанна в монастыре за ним закрепилось еще одно послушание. Частенько в престольные праздники сельских приходов и храмов Пскова его отправляли туда служить с владыкой Иоанном (Разумовым), а иногда и самостоятельно. Он ехал в любое время года, в любую погоду, ехал с радостью, ощущая реальную близость того святого, чью память празднует Церковь в этот день.

С момента получения указа о поездке в келии батюшки поднимался переполох – сборы. Все необходимое для службы он брал с собой, собирал подарки певчим. Непременно покупались цветы к праздничной иконе. Никто и никогда не слышал от отца Иоанна слов неудовольствия или ропота, хотя поездки бывали и трудные.

Однажды ему пришлось выезжать с прихода на тракторе, с мешком из-под картошки на голове. Непогода разыгралась такая, что никакой транспорт не мог проехать по раскисшей дороге. А в монастырь нужно было вернуться без задержки. В деревне оказался трактор, но комсомолец-тракторист, добродушный парень, опасался выговора за пособничество попам, и его долго пришлось упрашивать. Согласившись помочь, он и поставил условие: замаскировать батюшку под мешок картошки. Проделали в мешке отверстия для глаз и для носа, чтобы не задохнуться, и поехали. Поездка завершилась благополучно. А батюшка с юмором вспоминал, что если в молодости его называли «чурбан с глазами», то под старость он буквально стал «мешком картошки».

В 1978 году, в четверг, на первой неделе Великого поста, батюшку благословили ехать в Пюхтицы на монашеский постриг. А в Печоры в это благодатное время собралось много его духовных чад. Обычно в первую неделю Великого поста батюшка совершал пространную общую исповедь, как он говорил: «Водил говеющих в баньку». Исповедь завершалась в пятницу, когда каждый на свое покаяние получал разрешительную молитву. После такой исповеди чувствовался духовный подъем, легкость и умиротворенность души. Но на сей раз собравшиеся лишались этой ожидаемой духовной поддержки. Батюшка утешал опечаленных: «Молитесь, чтобы меня не задержали и чтобы к вашему отъезду я вернулся». Исповедоваться же благословил без него: «Вот времена нынче настали. Девицы юношам исповедоваться будут. Но причащайтесь, меня не ждите», – сказал он, прощаясь. Возвратился батюшка из поездки в воскресенье совершенно больным, но, превозмогая болезнь, отъезжающих проводил.

Поездка же в Пюхтицы оказалась очень напряженной. Еще дома батюшка чувствовал некоторое недомогание, добравшись до монастыря, он расхворался окончательно, поднялась высокая температура. Но болеть было не время. Надо было исповедовать монастырского священника, готовившегося к постригу, а также и послушниц, подклоняющих свои главы «объятиям Отчим». После исповеди – беседа о монашестве, о предлежащем им узком, но спасительном и радостном пути под кровом Божиим. По окончании этой беседы, не успев отдохнуть, он услышал кроткий стук в дверь келии и ласковый, но настоятельный голос матушки игумении: «Батюшка, вы не устали, надо бы вот еще то-то и то-то сделать». И уже далеко за полночь пожелал беседы-исповеди владыка Алексий [9].

Болезнь не была запрограммирована в этой поездке. И батюшка выдержал всё. Но когда он вернулся домой, ему надолго пришлось отдавать дань болезни.

Последняя в жизни отца Иоанна поездка, на приход в Горомулино, была тоже запоминающейся. За два дня, что ему пришлось там служить, проливной дождь превратил местность в сплошное болото. О том, чтобы за батюшкой пришла машина, и речи быть не могло. Нашли тарантас на высоких колесах, соорудили на нем нечто, похожее на возвышающуюся лавку, и на нее водворили почтенного пассажира с чемоданом. Лошадка на ощупь медленно стала пробираться сквозь это разливанное бездорожье. Ехали долго, и, когда наконец добрались до проезжей дороги, где ждала машина, возница и седок были насквозь мокрые и сплошь покрытые грязью. А лет отцу Иоанну тогда было уже немало, ему шел 76-й год.

Навык же подчинять свою волю воле Божьей помогал ему выдерживать всяческие испытания и мирствовать душой во всех жизненных ситуациях и невзгодах. Богослужения, совершаемые отцом Иоанном, своим благоговением, красотой и духовностью приближали людей к Богу, влекли души к небу. И если в обитель не могли приехать верующие с дальних приходов, то Богу было угодно, чтобы к ним ехал Его посланец – благоговейный служитель и привозил с собой радость праздника и чувство живого богообщения. Все приходы, на которые батюшка приезжал служить, остались в памяти его сердца незабвенными. Ведь он был очевидцем того, как свет Христов озарял унылую среду вымирающих сел и деревень.

Поездки на приходы продолжались до 1986 года и прекратились с уходом на покой владыки Иоанна, да и по возрасту батюшке стало уже трудновато трястись по дорогам.

И еще одна обязанность долгие годы была возложена на отца Иоанна. Ежегодно он ездил в Москву на прием к Патриарху за миром для епархии. Эту поездку, как правило, приурочивали к его месячному лечебному отпуску. А лечение было своеобразное. Свою душу батюшка питал поклонением дорогим с молодости московским святыням. Он обходил все действующие церкви, был у Илии Обыденного, поклонялся Иверской иконе Матери Божией в Сокольниках, «Нечаянной Радости» в храме Воскресения Словущего, «Споручнице грешных» в храме святителя Николая в Хамовниках и, конечно, молился в храме Рождества Христова в Измайлове – своей духовной колыбели. Непременно бывал в Лавре у преподобного Сергия, служил панихиды у дорогих могил – Святейшего Патриарха Алексия I и митрополита Николая.

Трудовой день в отпуске был у отца Иоанна намного напряженнее, чем монастырские будни. Весть о приезде его в Москву быстро облетала город. И начинались встречи, приемы, беседы. Эти поездки в Москву продолжались до 1984 года, когда уставший до последнего предела организм потребовал о себе некоторого попечения. Тогда началось уединение в лесу. Письма догоняли батюшку и там, но на природе, в храме Отца Небесного, в уединении молиться о всех требующих помощи и утешения было еще легче.

В одну из своих последних поездок в Москву у отца Иоанна состоялась в Переделкине беседа с Патриархом Пименом (Извековым) [10], и из уст Святейшего он услышал со властью сказанные слова, которые определяли курс церковного корабля на будущее, – это были слова-завещание. Оставшись один, батюшка записал для себя эту беседу. На скрижали сердца слова легли, как компас, которым он проверял правильность ориентации в нынешнее смутное время.

Завещание звучало так:

1. Русская Православная Церковь неукоснительно должна сохранять старый стиль – юлианский календарь, по которому она преемственно молится уже тысячелетие.

2. Россия, как зеницу ока, призвана хранить завещанное нам нашими святыми предками Православие во всей чистоте. Христос – наш путь, истина и жизнь*. Без Христа не будет России.

3. Свято хранить церковно-славянский язык молитвенного обращения к Богу.

4. Церковь зиждется на семи столпах – семи Вселенских Соборах. Грядущий восьмой Собор страшит многих, но да не смущаемся этим, а только несомненно веруем Богу. И если будет на новом соборе что-либо несогласное с семью предшествующими Вселенскими Соборами, мы вправе его постановления не принять.

Святейший Патриарх Пимен год из года принимал отца Иоанна как посланца полюбившейся ему навсегда Псково-Печерской обители, живо интересовался ее жизнью, ее старцами, которых он помнил еще с тех времен, когда сам был ее насельником. Став же во главе Русской Церкви, он не раз говорил батюшке, что в тайниках своей души носит печаль по монашеской жизни, с ее простотой и простодушием, сквозь которые зрится незамутненный образ Христов.

До 1975 года монастырская жизнь, направляемая сильными молитвами Божиих старцев и твердой рукой отца Алипия, текла для монастыря без особых потрясений. Лихорадило внешних врагов, тех, кто не хотел мириться с живучестью монастырского корабля.

Трудно было поступить в монастырь, государственный аппарат просеивал каждого кандидата, но те, кто умудрялся просочиться сквозь эти игольные уши бюрократических препон, оказывались в теплице с особым климатом и уходом. Молодежь видела возросших на ниве Божией людей силы и духа. Было у кого учиться живой вере, было где приклонить главу, низлагаемую вражьими помыслами. Поросль льнула к старцам. Еще жива была память о только что отшедших в мир иной валаамских старцах-исповедниках [11]. Сердца насельников обители, согретые их любовью, умы, напитавшиеся их рассказами о Божием пути в жизни и их сакраментальным ведением о нем, очевидное для всех их живое общение с миром потусторонним – все было школой духовной жизни.

Но духоносные старцы были уже ветхими и один за другим начали покидать земное поприще, а подрастающее поколение еще не успело созреть настолько, чтобы восполнять эти утраты.

Смертью отца Алипия, в 1975 году, завершился очень значительный период в жизни монастыря. Этот воин Христов, пробиваясь сквозь общие для всех в то время препоны, сумел возродить к жизни не только храмы и стены обители, но и вдохнуть истинно Божий Дух во многих людей. Он умел вызвать к жизни где-то глубоко и потаенно тлеющие искры веры.

С уходом отца Алипия началась в монастыре видимая смена поколений. Очень, очень скоро вслед за ним пошли в вечные обители те, кто составлял духовное ядро монастыря. Земной ангел и небесный человек архимандрит Афиноген (в схиме Агапий); схиархимандрит Пимен-пустынножитель, 31 год подвизавшийся на горах Кавказа, с сияющим неземным светом ликом и юношеским чистым тенором, до последнего дыхания славящий Господа; архимандрит Иеро-ним, согревающий простотой, искренностью и любовью. И многие, многие другие, те, кто скорбями приобрел в жизни многостороннюю опытность и как похвалу опытности – страх Божий, дарующий благодать и вразумление на все, от малого до великого.

На этом воспоминания отца Иоанна заканчивались.

Но жизнь продолжалась. Мы видели то, что он делал, и слышали то, что он говорил.

С приходом в монастырь нового наместника и нового поколения желающих «вкусить жития монашеского», мир начал вторгаться в монастырскую жизнь и теснить ее и изнутри, и извне.

Внешнее давление от власть придержащих опять принимал на себя наместник. Внутреннее же нестроение и дух мира несли с собой вновь приходящие послушники, а их было большинство. Батюшка, в это время ставший братским духовником, только грустно покачивал головой: «Кого мир народил, тем и Бог наградил». Не прошедшие жизненных испытаний трудом и скорбями, изнеженные мирскими соблазнами и вольностями, они высоко ценили свой «подвиг» – уход из мира. Многие, за редким исключением, не понимали, что сделали только первый шаг к иноческой жизни и надо начинать внимательно учиться и усердно трудиться. Внешне твердо и непреклонно осудившие мирское прошлое, по внутреннему своему состоянию они оставались малодушными пред необходимостью самоотречения и пред всякой скорбью и теснотой.

Не начав еще быть и послушниками, они уже осуждали и монашество. Батюшка скорбел. Сам приняв Промысл Божий единственным путеводителем по жизни, глубоко прочувствовав, что все Богом посылаемое или попускаемое неизменно призвано вести человека ко спасению, он говорил об этом и всем к нему приходящим. Он являл эту свою никем и ничем непоколебимую веру во всех обстоятельствах и обстояниях жизни монастырской. Он неизменно хранил мирность помыслов и ровность настроений. А верность заветам Христа, основанная на подлинной христианской любви и к правым, и к виноватым, была очевидна для всех.

Отец Иоанн постоянно напоминал своим духовным чадам, что начальствующие, как золото, испытываются в горниле, а мы с вами, как серебро. Но среднее поколение, заставшее еще монахов старой школы и невольно делая сравнение, не приняло нового молодого наместника, не прошедшего монашеского искуса, возжелало самостоятельности и ушло на приходы.

Вера же и верность молодых послушников испытывалась необходимостью самоотречения, и часто, очень часто страсти, вскормленные на распутиях жизни, побеждали и гнали их вспять за стены монастыря. Животворный страх Божий, созидающий жизнь, уступил страху человеческому, а с ним ожило человекоугодие и лукавство. Трудно приходилось начальствующим и не менее трудно и скорбно послушникам. Мирской бунтарский дух не давал главе подклониться под иго послушания. А батюшка, зря в корень всего происходящего, говорил: «Любви совсем не осталось в мире. Любовь – мать, а благодарность – ее дитя. Вот и благодарности тоже нет». И сколько раз он лил слезы над головами отступивших от своей первой любви к Богу и к монашеству. Сломленный своеволием и самомнением монах тоже скорбно вздыхал, но изменить ничего не мог, не хотел. Батюшка же в очередной и последний раз давал уходящему назидание любовью: «Вот и ты шесть лет топтал эту землю, политую слезами и освященную молитвами праведников и кровью преподобномученика Корнилия. Всего ты достиг и никакой благодарности ни Матери Божией, ни праведникам, ни архиерею, который тебя рукополагал, ни другим. Пришел ты через Царские врата, а уходишь через хозяйственный двор. Зачем?» И горький вздох во след выдавал глубину батюшкиных переживаний: «А ведь ты мне был вручен».

Значило же это, что отцовство батюшки, Богом ему благословенное, и материнские чувства о чаде скорбью и болью будут жить в его сердце. Он сам часто говорил о себе, что он и отец, и мать в одном лице, но мать даже больше. Проходило время, и отец Иоанн получал покаянные письма от бег-лецов, и опять многочисленные вопросы: как жить в обступивших со всех сторон бедах. Для батюшки это были верные известия о том, что Промысл Божий не оставил чадо его, что Господь вразумляет и врачует и ведет блудных сынов к покаянию. Батюшка молился и писал ответные письма: «Надо потерпеть свою немощь, чтобы действовала Сила Божия, и все было в жизни промыслительно Его силой. Своеволием мы уже вторглись в Промысл Божий о нас, и теперь Господь показывает в нашей жизни не Свою силу и могущество, но попускает вполне раскрыться нашей не-мощи. Потерпи, чадо, епитимия Божия со временем уврачует душу и безвременье пройдет».

Когда батюшку искушали, называя старцем, он живо этому противился. Сохранилась дословная запись его разговора на эту тему, происшедшего на Успенской площади.

«Старцев сейчас нет. Все умерли – все там (кивок вправо на пещеры). К ним и обратиться надо, они и помогут. Не надо путать старца и старика. И старички есть разные, кому 80 лет, кому 70, как мне, кому 60, есть старики и молодые. Но старцы – это Божие благословение людям. И у нас нет старцев больше. Бегает по монастырю старик, а мы за ним. И время ныне такое: “Двуногих тварей миллионы, мы все глядим в Наполеоны”. А нам надо усвоить, что все мы есть существенная ненужность и никому, кроме Бога, не нужны. Он пришел и страдал за нас, за меня, за тебя. А мы ищем виноватых: евреи виноваты, правительство виновато, наместник виноват. Примите, ядите, сие есть Тело Мое – из-за меня Он был распят. Пийте – сия есть Кровь Моя* – из-за меня Он ее пролил. И я во всем участник. Зовет, зовет нас Господь к покаянию, восчувствовать меру своей вины в нестроениях жизни». И кто-то из присутствовавших, быть может, нашел в этих словах ответы и на свои незаданные вопросы.

И как часто, оценив бесценный Божий дар батюшкиной помощи, к нему обращались с вопросом: «За что мне такая милость, такое утешение?» В эти моменты касания Божией любви ко многим приходило глубокое осознание своего убожества и греховности, приходило покаяние. А ответ Батюшки всегда был один: «Не за что, но единственно по любви Божией к нам, немощным и грешным. Так любите Бога и вы, пока хоть нашей скудной человеческой любовью, и Божия любовь восполнит нашу скудость и расширит душу и сердце. И Бог будет всё и во всём».

А приблизившись к пределу своей земной жизни восьмидесятилетний старец опять и опять как завещание будет повторять нам разумение великой тайны жизни: «…И тайна эта – Любовь! Полюбите, и вы будете радоваться с другими и за других. Полюбите ближнего! И вы полюбите Христа. Полюбите обидчика и врага! И двери радости распахнутся для вас. И Воскресший Христос сретит вашу воскресшую в любви душу. Полюбите любовь и живы будете Воскресшим в страдании любви Спасителем…» Эти слова скажет человек, опытно познавший силу любви, ею прошедший сквозь жизненные испытания и в ней обретший полноту жизни в Боге.

А еще позднее, когда старческие немощи, как мучители к мученику, приступят к нему, отец Иоанн опять же найдет опору для себя в ней – в любви, в Боге. Он скажет: «Божественная любовь, поселившаяся в маленьком, слабом человеческом сердце, сделает его великим и сильным, и безбоязненным пред всем злом обезумевшего отступлением от Бога мира. И сила Божия в нас все препобедит…» И сила Божия уже совершенно зримо и реально побеждала в нем законы естества. Батюшка молился как прежде, и плоды его молитв вкушали те, кто прибегал к его помощи.


  • [1] Архимандрит Алипий (Воронов Иван Михайлович) родился в 1914 г. в деревне Торчиха Московской губернии, в бедной крестьянской семье. В 1927 г. переехал в Москву, где окончил среднюю школу в 1931 г. С 1933 г. трудился на строительстве метро и одновременно учился в художественной студии при Московском союзе художников. После службы в армии окончил в 1941 г. художественную студию при ВЦСПС. С 1942 по 1945 г. – на фронте. По окончании войны была организована выставка его фронтовых работ и он был принят в члены Союза художников. С 1948 г. работал в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре художником-реставратором. В феврале 1950 г. вступил в число братии Лавры, а в августе наместником архимандритом Иоанном (Разумовым) пострижен в монашество с именем Алипий в честь прп. Алипия иконописца Печерского. В сентябре того же года рукоположен во иеродиакона, а на Покров Божией Матери – во иеромонаха и назначен ризничим монастыря. В 1953 г. возведен в сан игумена. Руководил художниками и мастерами по реставрационно-восстановительным работам в Лавре. В 1959 г. назначен наместником Псково-Печерского монастыря. В 1961 г. возведен в сан архимандрита. Много потрудился над восстановлением монастырских построек, разрушенных войной, над реставрацией монастырских храмов. Управлял монастырем до самой своей кончины 27 февраля 1975 г. 
     
  • [2] Схиархимандрит Пимен (Гавриленко Иван Петрович) родился 23 сентября 1883 г. в Черниговской губернии, в крестьянской семье. В 1901 г. поступил в Глинскую пустынь. С 1911 г. проходил послушание в Юрьевом монастыре Новгорода. В том же году пострижен в мантию с именем Иоасаф. В 1913 г. рукоположен во иеродиакона, а в 1916 г. – во иеромонаха. С 1919 г. пустынножительствовал в горах Кавказа. В 1951 г. пострижен в схиму с именем Пимен. Вскоре определен на служение в кафедральный собор города Сухуми. В 1953 г. возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем собора. В 1958 г. поступил в число братии Псково-Печерского монастыря. Много лет был духовником обители. Скончался 17 мая 1976 г. 
     
  • [3] Архимандрит Иероним (Тихомиров Иван Матвеевич) родился в 1905 г. в деревне Мишуткино Псковской губернии, в многодетной крестьянской семье. До 1917 г. учился в церковно-приходской школе. С 1927 по 1930 г. служил в армии. С начала финской войны, в 1939 г., снова призван в армию, прошел всю Великую Отечественную войну, был тяжело ранен. После войны начал работать на Кировском заводе в Ленинграде, но в 1946 г. поступил в число братии Псково-Печерского монастыря, где в то время были послушниками друзья его детства, о. Анатолий и о. Паисий (Семеновы). В декабре 1947 г. пострижен в мантию, вскоре рукоположен во иеродиакона, а в 1950 г. – во иеромонаха. С 1948 г. в течение более 30 лет исполнял послушание келаря. В 1960 г. возведен в сан игумена, в 1975 г. – в сан архимандрита. Скончался 9 октября 1979 г. 
     
  • [4] Архимандрит Серафим (Розенберг Аркадий Иванович) родился 19 июня 1909 г. в Санкт-Петербурге. Отец занимался торговлей и имел во владении земли в Псковской губернии, в Изборске. После революции семья переехала в Эстонию, где в 1928 г. Аркадий окончил гимназию и был призван на военную службу. С 1930 г. жил в Печорах и служил аптекарским учеником при больнице. В марте 1932 г. поступил в число братии Псково-Печерского монастыря. Вскоре был пострижен в монашество с именем Серафим, рукоположен во иеродиакона, а затем и во иеромонаха. Много лет исполнял послушание ризничего. Был удостоен сана архимандрита. Скончался 9 января 1994 г. 
     
  • [5] Иеродиакон Анатолий (Семенов Андрей Семенович) родился 1 октября 1905 г. в селе Варварино Псковской губернии, в крестьянской семье. В 1927 г. был призван в ряды Красной армии. По возвращении занимался земледелием. С 1939 г. – участник финской войны, был ранен, после лечения работал во Пскове. В 1943–1944 гг. жил в Литве, занимался земледелием, в 1944 г. был взят на фронт санитаром. В боях под Ригой осколком снаряда ему оторвало кисть левой руки. В 1945 г. он поступил в Псково-Печерский монастырь. В 1947 г. пострижен в монашество, в 1953 г. рукоположен во иеродиакона. С 1964 г. исполнял послушание уставщика братского хора. Скончался 26 апреля 1986 г. 
     
  • [6] Монах Аввакум, в схиме Феоктист (Коняев Иван Фомич), родился 26 августа 1898 г. в селе Пупки Рязанской губернии, в крестьянской семье. Окончил церковно-приходскую школу. Участник Великой Отечественной войны. В 1955 г. поступил в Псково-Печерский монастырь. В 1957 г. пострижен в мантию. В 1977 г. пострижен в схиму. В обители нес послушание привратника. Скончался в 1982 г. 
     
  • [7] Теперь эта икона находится в Сретенском храме Псково-Печерского монастыря. 
     
  • [8] Архимандрит Афиноген, в схиме Агапий (Агапов Василий Кузьмич) родился 24 января 1881 г. в деревне Карманово Тверской губернии, в крестьянской семье. В 1894 г. окончил земскую школу, уехал в Санкт-Петербург и поступил на работу в швейную мастерскую, принадлежавшую его дяде. В 1902 г. призван в армию. В 1903 г. принят в число послушников Воскресенского Макариевского монастыря близ города Любани Новгородской епархии. В 1908 г. пострижен в рясофор, а в 1911 г. – в мантию. В 1912 г. рукоположен во иеродиакона, а в 1917 г. – во иеромонаха. В 1924 г. арестован вместе с настоятелем и братией монастыря и заключен в Новгородскую тюрьму. По приговору выслан на три года в Осташков. Там добился разрешения жить в Нило-Столобенском монастыре. После освобождения возвратился в родной монастырь. В 1932 г. вновь арестован и отправлен в ленинградскую тюрьму «Кресты». Заключение отбывал на строительстве Беломорканала. В 1934 г. досрочно освобожден и выслан на жительство в город Малую Вишеру Ленинградской области, где прожил до начала Великой Отечественной войны. В августе 1941 г. он вновь приехал в город Любань, который вскоре был захвачен немцами. Так о. Афиноген оказался на оккупированной территории, где ему разрешили служить в открывшемся местном храме. Оттуда его перевели в город Тосно, а в 1943 г. он был вывезен немцами в Латвию и продан в качестве «рабочей силы». В 1944 г. оказался в Спасо-Преображенской пустыни под Ригой, а затем в Рижском Свято-Троицком монастыре. Там познакомился с монахами Псково-Печерского монастыря и в январе 1945 г. переехал в Печоры. В монастыре иеромонах Афиноген исполнял послушания казначея и ризничего. В 1947 г. возведен в сан игумена. С 1949 г. служил на острове Залит Псковской епархии. В 1960 г. назначен братским духовником Псково-Печерского монастыря и по благословению старца Симеона начал отчитывать одержимых нечистыми духами. Это послушание он исполнял до глубокой старости. В 1968 г. возведен в сан архимандрита. За несколько месяцев до кончины принял схиму. Скончался 24 июня 1979 г. 
     
  • [9] Митрополит Алексей (Ридигер Алексей Михайлович) – в 1961–1986 гг. возглавлял Талиннскую и Эстонскую епархию, затем Ленинградскую митро-полию. С 1990 г. Патриарх Московский и всея Руси. 
     
  • [10] Патриарх Пимен (Извеков Сергей Михайлович) родился в 1910 г. в городе Богородске Московской губернии, в семье служащего. В 1925 г. в Сретенском мужском монастыре в Москве был пострижен в рясофор с именем Платон. Регентовал в московских храмах. В 1927 г. в пустыни Святого Духа Свято-Троицкой Сергиевой Лавры пострижен в монашество. В 1930 г. рукоположен во иеродиакона, а через год – во иеромонаха. Служил в храмах Москвы, Мурома, Одессы. В 1947 г. возведен в сан игумена и переведен на служение в Ростов. С 1949 по 1953 г. – наместник Псково-Печерского монастыря, а с 1954 по 1957 г. – Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. В 1957 г. хиротонисан во епископа Балтского, но вскоре назначен епископом Дмитровским, викарием Московской епархии. С 1960 г. – управляющий делами Московской Патриархии в сане архиепископа. В 1961 г. возведен в сан митрополита. В 1971 г. Поместным Собором Русской Православной Церкви избран на Патриарший престол. Скончался Патриарх Пимен 3 мая 1990 г., погребен в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. 
     
  • [11] С 1957 г. в Псково-Печерском монастыре жили на покое старцы закрытого Валаамского Спасо-Преображенского монастыря: схиигумен Лука (Земсков), игумен Геннадий, иеросхимонах Михаил (Питкевич), иеросхимонах Иоанн, схимонах Николай (Монахов), схимонах Герман (Соколов), монах Сергий.